Общественная организация
Центр Чтения Красноярского края
Государственная универсальная научная библиотека Красноярского края
Главная Архив новостей Открытые книги Творческая мастерская Это интересно Юбилеи Литература Красноярья О нас Languages русский
Поэзия – это что-то никогда ранее не слышанное, никогда ранее не произнесенное, это язык и его отрицание, то, что идет «за пределы»
Октавио Пас
мексиканский переводчик, поэт и эссеист, Лауреат Нобелевской премии за 1990 год

Юбилеи


9 мая исполняется 95 лет со дня рождения Булата Шалвовича Окуджавы (1924-1997)
ЯЧувство собственного достоинства — вот загадочная стезя, На которой разбиться запросто, но обратно свернуть нельзя,
Потому что без промедления, вдохновенный, чистый, живой,
Растворится, в пыль превратится человеческий образ твой.
Булат Окуджава
За последние годы вышло немало биографических работ об Окуджаве, статей, посвящений, мемуаров, с подчас противоречивыми сведениями, удивительными документами и редкими находками.
В эпилоге к книге, выпущенной в серии «Жизнь замечательных людей» Дмитрий Быков выражает свойственные, наверное, всем исследователям творчества этого легендарного поэта ощущения:
« … Бессмысленно надеяться выговорить это главное на последних страницах: перед смертью не надышишься. Чего не сказал на семистах — вряд ли скажешь на двух.
Тем не менее, тем не менее, напоследок...
«— Кое-что дописать, — прошептал полувопросительно Цинциннат, но потом сморщился, напрягая мысль, и вдруг понял, что, в сущности, всё уже дописано».
Остается, однако, вопрос: повторим ли этот феномен? и возможно ли появление нового поколения, которому голос, песни, проза Окуджавы будут говорить столько же, сколько говорили его современникам?
Окуджава вне контекста своей эпохи многое теряет, и как Блок лучше всего понимался в определенные времена — например, в семидесятые, — так и творчество Окуджавы должно опять обрести своего читателя, но для этого нужен сложный комплекс условий. Нужно пройти через новую стагнацию и новую оттепель, нарастить определенный культурный потенциал, в котором каждое слово становится больше своего обычного значения, становится сигналом, паролем, вовлекает в круг читательского восприятия множество других текстов. Нужно пройти через серьезные испытания, о которых не дай бог и думать, — но человечество забыло о некоторых простых вещах, а напоминает о них обычно большая война или иной подобный катаклизм. Эти вещи должны вспомниться и стать безусловными, потому что ноты пишутся только на прямых и твердых линейках.
Должно вырасти поколение людей, обманутых всеми общественными ожиданиями и уповающих на порядочность, а не на идею; должно вырасти поколение их детей, верящих, что у них-то все получится.
Булат Окуджава был голосом и оправданием своей страны, той страны, которой больше нет; он был лучшим, что в ней было, райской птицей, поющей в аду и немыслимой вне этого ада. Этот ад был декорацией его упраздненного театра, фоном его песни, антиподом и условием существования его художественной вселенной. Лучшее гибнет первым — и если худшее, что было в СССР, оказалось легко воспроизводимо, для воспроизводства лучшего требуется слишком многое.
Всё по Блоку:
Есть одно, что в ней скончалось
Безвозвратно,
Но нельзя его оплакать
И нельзя его почтить,
Потому что там и тут,
В кучу сбившиеся тупо,
Толстопузые мещане
Злобно чтут
Дорогую память трупа —
Там и тут,
Там и тут...
Этим скончавшимся безвозвратно в прежней России как раз и был сам Блок, и все, что им олицетворялось и с ним умерло — «но нельзя его оплакать и нельзя его почтить».
Подводя итоги десятилетия, прожитого без Окуджавы, мы можем с полной уверенностью сказать, что почти построили Советский Союз, но без Окуджавы, как большевики в свое время почти отстроили империю — но без Блока. Тонкие вещи появляются на излете эпох, в прозрачные, сквозящие времена, когда сквозь истончившуюся ткань жизни становится видно другое. Из этого другого они и приходят, и о нем повествуют, и те, кто живет одновременно с ними, чувствуют этот сквозняк, то есть сказанное для них не пустой звук.
Но все эти условия рано или поздно будут соблюдены, потому что хоть спираль и сужается с каждым витком, а кругового ее хода еще никто не отменил.
Так что все это будет нескоро и несколько хуже.
Гаснут, гаснут костры.
Спит картошка в золе.
Будет долгая ночь на холодной земле.
А после долгой ночи — холодное утро и серый день, и лишь потом — благодатный вечер, когда жгут костры и поют вокруг них. И костры эти будут не те, с поправкой на сужение спирали. И сюда уж никто не вернется. Кое-что не возвращается, да, с этим надо смириться, иначе и песни эти не звучали бы так.
Кое-что — уже навсегда.
Или как за год до смерти сказал он об этом чуть оптимистичнее:
Поверь мне, Агнешка, грядут перемены...
Так я написал тебе в прежние дни.
Я знал и тогда, что они непременны,
Лишь ручку свою ты до них дотяни.
А если не так, для чего ж мы сгораем?
Так, значит, свершится всё то, что хотим?
Да, всё совершится, чего мы желаем, оно совершится, да мы улетим.

БУЛАТ ОКУДЖАВА
Мой конь притомился, стоптались мои башмаки.
Куда же мне ехать, скажите мне, будьте добры?
Вдоль красной реки моя, радость, вдоль красной реки,
До синей горы, моя радость, до синей горы.
А где ж та гора, та река, притомился мой конь.
Скажите пожалуйста, как мне проехать туда?
На ясный огонь, моя радость, на ясный огонь.
Езжай на огонь, моя радость, найдешь без труда.
Но где же тот ясный огонь, почему не горит?
Сто лет подпираю я небо ноное плечом.
Фонарщик был должен зажечь, но фонарщик тот спит.
Фонарщик-то спит, моя радость, а я ни при чем.
И снова он едет один, без дороги, во тьму.
Куда же он едет, ведь ночь подступила к глазам?
Ты что потерял, моя радость, кричу я ему.
А он отвечает, ах, если бы я знал это сам.

Иллюстрация:
  • шарж на поэта художника Беломинского Михаила с автографом Булата Окуджавы.
По книге:
  • Быков Дмитрий Львович. Булат Окуджава. – Москва: Молодая гвардия, 2011. - 776с. - (Жизнь замечательных людей).
См. также: