Общественная организация
Центр Чтения Красноярского края
Государственная универсальная научная библиотека Красноярского края
Главная Архив новостей Открытые книги Творческая мастерская Это интересно Юбилеи Литература Красноярья О нас Languages русский
Стихи рождаются от отчаяния перед бессилием слова, чтобы в конце концов склониться перед всесильем безмолвия
Октавио Пас
мексиканский переводчик, поэт и эссеист, Лауреат Нобелевской премии за 1990 год

Юбилеи



13 декабря исполняется 215 лет со дня рождения поэта Генриха Гейне (1797-1856)
 

Гейне прежде всего юморист, т. е. трагическая натура, в которой подорвана всякая вера в её собственный трагизм.
Аполлон Григорьев
 
 



На долю Генриха Гейне выпали гонения на родине, эмиграция, тяжёлая болезнь, мучившая позвоночными болями в течение многих лет и уложившая его в “матрацную могилу”. Поэзия Генриха Гейне всегда была особенно любима в России: в его поэтическую орбиту оказались вовлечены  Лермонтов, Тютчев, Фет, Анненский… Ровно через 90 лет после рождения Гейне, почти день в день, 12 декабря 1887-го,  никому тогда не известный молодой человек Алексей Пешков напишет на клочке бумаги такие слова: “В смерти моей прошу обвинить немецкого поэта Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце” — и выстрелит из пистолета в это самое сердце. К счастью, промахнётся, выживет, и многое напишет, в том числе и про “зубную боль в сердце, тяжёлый недуг, от которого превосходно помогает свинцовая пломба и тот зубной порошок, что изобрёл Бертольд Шварц”. Так определил сущность любви и ревности острослов Гейне.
 
Иннокентий Анненский
 Из статьи «Генрих Гейне и мы»
 
… Если есть  — не решаюсь сказать народ, но общество  — интеллигенция, — которой Гейне, действительно, близок по духу и у которой нет, да и не может быть с ним никаких политических счетов,  — так это, кажется, только мы русские. Особенно в шестидесятые годы и в начале семидесятых мы любили Гейне, пожалуй, больше собственных стихотворцев.   Кто из поэтов наших, начиная с Лермонтова, не переводил Гейне (Майков, Фет, Алексей Толстой)? ..Правда, русские всегда понимали Гейне своеобразно, но что мы не только чувствовали его обаяние, а провидели его правду лучше других народностей,  — это не подлежит сомнению.
И на это было много причин. Во-первых, русскому сердцу  как-то трогательно близко все гонимое, злополучное и страдающее, а таков именно Гейне.
Далее, мы инстинктивно уклоняемся от всего законченного, застывшего, общепризнанного, официального: истинно наша муза это  — ищущая дороги, слепая муза Тютчева, если не кликуша Достоевского.
И поэзия Гейне, эти частые июльские зарницы, эта "легенда веков при вспышках магния" , как превосходно выразился о поэзии Гейне один французский писатель, своеобразно воспринятые нашей больной славянской душою, показались ей близкими, почти родными: они не испугали ее, как "отравленные цветы" Бодлера, и не оставили  ее  холодной,  как всевозможные классики, начиная с Эсхила и кончая Мореасом (причем, увы, не следует пропускать и Олимпийца из Веймара). Самая антиклассичность Гейне сближала его с нами.
хххххх
Ирония Гейне в религиозной области, конечно, не вполне совпадает с нашей: она гораздо острее и безнадежнее. Но что сближало отношение Гейне к положительной стороне религии с тем, которое отличает русскую интеллигенцию,  — так это боязнь, чтобы религиозное чувство не профанировалось привычкой, деспотизмом, тупостью или бессердечием. При  более  глубоком  анализе открывается различие: для Гейне религия оправдывается красотой пафоса или иллюзиею, для русской души  — самоограничением и подвигом.   Но что более всего делает Гейне русским, так это, конечно, его отношение к родине. Вообще, любовь Гейне я бы, скорее всего, назвал дикою. В ней всегда было что-то безоглядное, почти безумное, как и в самой натуре поэта, несмотря на весь ее эстетизм или, может быть, именно в силу преобладания в ней эстетического начала. Представьте себе человека, который только что грозил остричь когти проклятой птице, если  она  попадет когда-нибудь в его руки, и какой птице? И вдруг он же, со слезами умиления, целует руку богатого кузена при одной только мысли, что этот еврей не оставит своими милостями его Матильду, когда не станет в живых ее поденщика. Любовь Гейне к родине не могла бы уложиться ни в какие рамки. Это не
           Дрожащие огни печальных деревень
из лермонтовской "Родины".
   Но все же русское сердце отлично поймет Гейне!
Для Гейне любовь к родине была не любовью даже, а тоской, физической потребностью, нет, этого мало: она была для него острой и жгучей болью, которую человек выдает только сквозь слезы и сердится при этом на себя за малодушие.
          Прощай, мой кипучий французский народ,
          Прощайте, веселые братья!
          Дурацкой тоскою от вас я гоним,
          Но скоро вернусь к вам опять я.
          Что делать? Представьте  — душа у меня
          Болит от томительной грусти
          По запаху торфа родимой земли,
          По репе и кислой капусте,
          По черному хлебу, по вони сигар,
          Ночной охранительной страже,
          Блондиночкам-дочкам пасторских семейств,
          Гофратам и грубости даже,
          По матери тоже  — открыто скажу  —
          Томлюсь я глубокой тоскою;
          Тринадцать уж лет я не виделся с ней,
          Старушкой моей дорогою.
          Прощай и жена моя милая! Ты
          Не можешь понять мою муку:
          Тебя я целую так крепко, но все ж
          Решаюсь на эту разлуку.
          Мучительной жаждой уносит меня
          От счастья, сладчайшего в жизни.
          Ах, я задохнусь, коль не дать подышать
          Мне воздухом в милой отчизне,
          До спазмов доводит волненье, тоска,
          Растя все сильнее, сильнее...
          Дрожат мои ноги от жажды попрать
          Немецкую землю скорее {24}.
                (Пер. П. И. Вейнберга)
 
хххххх
Когда-то, еще на заре своей жизни, Гейне пережил поцелуй,  так мучительно воспетый позже, в наши уже дни, ноющей кистью Штука: это был поцелуй сфинкса. И с тех пор, как бы легко ни было прикосновение жизни к следам от когтей этой женщины, сердце Гейне чувствовало себя задетым навсегда.
Кошмар разнообразия гейневской поэзии носит печать не только богатой и бессонной, но и болезненно раздражительной фантазии. В этом отношении особенно замечательно его "Романцеро", сборник, который был издан в 1851 г., когда Гейне лежал в постели, уже прикованный к ней навсегда и своей слепотой почти совершенно разобщенный с внешним миром.
Но глубокая безысходная тоска начала в поэте свою творческую работу гораздо раньше, чем он заболел спинной сухоткой. В сущности, Гейне никогда не был весел. Правда, он легко хмелел от страсти и самую скорбь свою называл не раз ликующей. Правда и то, что сердце его отдавалось  бурно  и безраздельно. Но мысль  — эта оса иронии  — была у него всегда на страже, и не раз впускала она свое жало в губы, раскрывшиеся для веселого смеха, или в щеку, по которой готова была скатиться бессильная слеза мелодрамы.
 
Генрих Гейне 
Перевод И. Елина
 
  Темнеет рампа в час ночной,
  И зрители спешат домой.
  “Ну как, успех?” — “Неплохо, право:
  Я слышал сам, кричали «браво»,
  В почтенной публике кругом
  Неслись, как шквал, рукоплесканья...”
  Теперь же — тих нарядный дом,
  Ни света в нём, ни ликованья.
  Но — чу! Раздался резкий звук,
  Хотя подмостки опустели.
  Не порвалась ли где-то вдруг
  Одна из струн виолончели?
  Но тут в партер из-за кулис,
  Шурша, метнулась пара крыс;
  И никнет в горьком чаде масла
  Фитиль последний, чуть дыша...
  А в нём была моя душа.
  Тут лампа бедная погасла.

По книге:
Анненский, Иннокентий. Книга отражений. – Москва : Наука, 1979.