Общественная организация
Центр Чтения Красноярского края
Государственная универсальная научная библиотека Красноярского края
Главная Архив новостей Открытые книги Творческая мастерская Это интересно Юбилеи Литература Красноярья О нас Languages русский
И через дорогу за тын перейти
Нельзя, не топча мирозданья
Борис Пастернак
русский поэт, прозаик и переводчик, Лауреат Нобелевской премии по литературе за 1958 год

Юбилеи



2 марта 2015 г. исполняется 215 лет со дня рождения поэта Евгения Абрамовича Баратынского (1800-1884)
Болящий дух врачует песнопенье.
Гармонии таинственная власть
Тяжелое искупит заблужденье
И укротит бунтующую страсть.
Душа певца, согласно излитая,
Разрешена от всех своих скорбей;
И чистоту поэзия святая
И мир отдаст причастнице своей.
Евгений Баратынский
Предлагаем вашему вниманию рассуждения известного литературоведа, доктора филологических наук, профессора Вадима Соломоновича Баевского, где он сопоставляет поэзию Евгения Баратынского с поэзией Александра Пушкина:
«Пушкин остро ощущал дисгармонию мира и противо¬поставлял ей гармонию своей поэзии; он изображал противоречия мироустройства в стихах, насыщенных напря¬женными чувствами, оригинальными мыслями, могучим волевым напором. Евгений Баратынский не менее остро воспринимал диссонансы бытия, но по характеру своего дара сообщал о них, зачастую беря на своей лире диссонирующие аккорды. Он не стремился внести порядок в хаос; он вносил хаос в свою лирику, свои поэмы. У Пуш-кина эмоциональная, рациональная, волевая сферы были идеально уравновешены; у Баратынского рациональное преобладало над чувствами, а волевая сфера в его поэзии сужалась и ослаблялась. Эта разбалансированность художественного мира была не слабостью, а особенностью Баратынского, но никто из современников до конца не понимал его своеобразия.
Единственным исключением был Пушкин. Уже ранней поэзии Баратынского он дал необыкновенно высокую оценку, на первое место поставил ум: «верность ума, чувства, точность выражения, вкус, ясность и стройность». Поэму «Бал» Пушкин называет блестящим произведением, исполненным «оригинальных красот и прелести необыкновенной». И подчеркивает, что Баратынский здесь соединил метафизику (философию) и поэзию. Позже Пушкин вернулся к этим характеристикам. «Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко». Пушкин точно указывает то место, которое должен, по его мнению, занять Баратынский в истории поэзии: рядом с Жуковским и выше Батюшкова. В послании к Дельвигу Пушкин советует (говоря о черепе): «Или как Гамлет-Баратынский Над ним задумчиво мечтай ...»
В начале XIX в. было распространено идущее от Гете понимание шекспировского героя как человека, чья воля ослаблена размышлениями, особенно самоанализом. Этот смысл вложил в слова «Гамлет-Баратынский» Пушкин
Когда в объятия мои
Твой стройный стан я заключаю,
И речи нежные любви
Тебе с восторгом расточаю,
Безмолвна, от стесненных рук
Освобождая стан свой гибкой,
Ты отвечаешь, милый друг,
Мне недоверчивой улыбкой.
Так начинается стихотворение Пушкина. Далее он объясняет: она хранит воспоминания о былых изменах и не верит новым уверениям в любви. А он теперь клянет коварные любовные игры своей «преступной юности» и кончает так:
Кляну речей любовный шепот,
Стихов таинственный напев,
И ласки легковерных дев,
И слезы их и поздний ропот.
В небольшом стихотворении Пушкин выразил широкий спектр чувств: и нежность, и любовь, и восторг, и печаль, и уныние, и коварство. Это чувства, прямо названные в 20 стихах. А какая гамма переживаний скрывается за словами о легковерных девах, их слезах, их позднем ропоте! Здесь перед читателем (при жизни поэта произведение опубликовано не было) разворачивается диалог чувств и подвергается поэтическому анализу. Он нежно и восторженно говорит о любви — она избегает ласк, молча и недоверчиво улыбается. Она вспоминает любовные обманы — вот почему не верит теперь. Он проклинает себя, каким был в «преступной» молодости, когда обманывал молодых женщин, потому что убивал в них веру в любовь. Таким образом, повесть о чувствах сопровождается их свободным исследованием. Текст пронизывают присущие Пушкину энергичные волевые импуль¬сы: решительный жест в начале; восторг; проклятия своей юности.
«Признание» Баратынского начинается с обращения к женщине: ей не следует требовать нежности, которая может быть только притворной: мужская любовь прошла. И дело не в том, что у нее появилась соперница: просто его душа устала любить. В элегии представлен проникновенный анализ охладевшей души, вскрыты разные аспекты ее нелегкого опыта. В конце с неизбежностью вывода силлогизма подведен итог:
Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.
Баратынский дает значительно более подробный психологический анализ, чем Пушкин: вот образ женщины, некогда любимой, в сердце поблек; вот он все реже вспоминается; вот уже изгладился вовсе; изгладился потому, что его сердце утратило способность любить; ему стало только грустно, а потом прошла и грусть. И это еще не конец исследования, оно разворачивается далее, напоминая искусство опытного романиста-психолога. Пушкин проводит немногие основные черты; Баратынского увлекают оттенки, переходы. У него нет таких резких волевых движений, как у Пушкина. «Я не пленен»; «Пламень мой, слабея постепенно, Собою сам погас»; «Вновь не забудусь я». Пушкин пишет: «Кляну коварные страданья»; «Кляну речей любовный шепот»; Баратынский: «Грущу я». Может быть «кляну» одного и «грущу» другого убедительнее всего демонстрируют разницу поэтических темпераментов Пушкина и Баратынского.
Тотчас после появления «Признания» в «Полярной звезде», Пушкин написал А. Бестужеву, одному из издателей альманаха: «Баратынский — прелесть и чудо, «Признание» — совершенство. После него никогда не стану печатать своих элегий <...>». Пушкин проявил здесь дружескую щедрость, которая была ему присуща. Разумеется, он и после «Признания» писал и печатал собственные элегии и стихотворения, близкие к этому жанру, хотя в середине 1820-х гг. стал ощущать исчерпанность традиции.
При жизни Баратынского вышло три книги его стихов. Первая в 1827 г., при всем своеобразии Баратынского в ней видна связь со стилем «легкой поэзии». Вторая, в двух томиках, вышла в 1835 г. В ней автор предстает, прямо скажем, вторым после Пушкина поэтом своего времени, с горьким сознанием неоцененности, непризнанности. Последняя книга — «Сумерки», опубликованная в 1842 г., за два года до смерти, обращена в будущее и такими странными стихотворениями, как «Последний поэт» или «Недоносок» через вторую половину XIX в. протягивает нить к творчеству символистов — Брюсова, Сологуба, Блока.
Баратынский сознательно строил поэзию мысли. Он доходил до границ постижимого в человеческой личности, природе, искусстве, поэтому его лирика должна быть названа философской. При этом он никогда не вносил в стихи никакие философские системы извне, полагая, что не дело поэта подчинять свое искусство внешней задаче. Мысль поэта, одухотворенная чувством, приводила его к пессимизму. Он знал, что кончается его время, золотой век русской поэзии, наступает время более меркантильное, поэзии враждебное. Становление новых форм культуры он воспринимал как предвестье ее полной гибели:
Век шествует путем своим железным.
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы.
На этом фоне он рассматривал свою судьбу как судьбу последнего поэта. В этом его взгляде была правда — не историческая, а психологическая».*

ЕВГЕНИЙ БАРАТЫНСКИЙ
МУЗА
Не ослеплен я музою моею:
Красавицей ее не назовут,
И юноши, узрев ее, за нею
Влюбленною толпой не побегут.
Приманивать изысканным убором,
Игрою глаз, блестящим разговором
Ни склонности у ней, ни дара нет;
Но поражен бывает мельком свет
Ее лица необщим выраженьем,
Ее речей спокойной простотой;
И он, скорей чем едким осужденьем,
Ее почтит небрежной похвалой.***

СМЕРТЬ
Смерть дщерью тьмы не назову я
И, раболепною мечтой
Гробовый остов ей даруя,
Не ополчу ее косой.
О дочь верховного Эфира!
О светозарная краса!
В руке твоей олива мира,
А не губящая коса.
Когда возникнул мир цветущий
Из равновесья диких сил,
В твое храненье всемогущий
Его устройство поручил.
И ты летаешь над твореньем,
Согласье прям его лия,
И в нем прохладным дуновеньем
Смиряя буйство бытия.
Ты укрощаешь восстающий
В безумной силе ураган,
Ты, на брега свои бегущий
Вспять возвращаешь океан.
Даешь пределы ты растенью,
Чтоб не покрыл гигантский лес
Земли губительною тенью,
Злак не восстал бы до небес.
А человек! святая дева!
Перед тобой с его ланит
139
Мгновенно сходят пятна гнева,
Жар любострастия бежит.
Дружится праведной тобою
Людей недружная судьба:
Ласкаешь тою же рукою
Ты властелина и раба.
Недоуменье, принужденье —
Условье смутных наших дней,
Ты всех загадок разрешенье,
Ты разрешенье всех цепей.
ЛЮБОВЬ
Мы пьем в любви отраву сладкую;
Но всё отраву пьем мы в ней,
И платим мы за радость краткую
Ей безвесельем долгих дней.
Огонь любви, огонь живительный,
Все говорят: но что мы зрим?
Опустошает, разрушительный,
Он душу, объятую им!
Кто заглушит воспоминания
О днях блаженства и страдания,

О чудных днях, твоих любовь?
Тогда я ожил бы для радости,
Для снов златых цветущей младости,
Тебе открыл бы душу вновь.

Иллюстрация:
Баевский, В. С. История русской поэзии: 173-1980 гг. Компендиум. – Смоленск : Русич, 1994. – 304 с.
Баратынский, Е. А. Стихотворения и поэмы. – Москва : Художественная литература, 1982. – 400 с. – (Классики и современники. Поэтическая библиотека).